Адрес статьи: http://www.vedomosti.ru/newspaper/article.shtml?2007/04/11/123874
Ведомости / Среда 11 апреля 2007
Дмитрий Циликин

Сорокинская ярмарка

Александринка посмотрела на Гоголя современным взглядом

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ  Андрей Могучий, постановщик спектакля «Иваны» по «Повести о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем» и другим произведениям Гоголя, перед этим занимался Владимиром Сорокиным. Опыт предыдущей работы очень чувствуется.Публика сидит на помостах, воздвигнутых прямо на арьерсцене. Хлипкий дощатый настил образует игровую площадку. На которой Иван Иванович  Николай Мартон и Иван Никифорович  Виктор Смирнов в подробной реалистической манере, в лучших традициях александринского мастерства начинают разыгрывать знаменитый диалог бранчливых миргородских помещиков.

Но не для того в процессе капремонта старейшего российского театра сцену начинили самым современным оборудованием, чтобы в результате два актера играли на коврике. Когда дело дошло до пресловутого «гусака», послужившего причиной кровной обиды, коврик исчезает, а дальше художник Александр Шишкин использует технические возможности на всю катушку. Доски взмыли вверх  и, как в «Страшной мести», вдруг стало видимо во все концы света. Перед зрителем встает трехэтажная конструкция. Внизу  раздолбанная кухня, где на газовой плите бьется зловещий язык пламени, выше  клетушка, едва вмещающая огромную тушу Ивана Никифоровича, еще выше обитает худосочный Иван Иванович, у обоих телевизоры образца 50-х с антеннами-рожками. То один с коммунальной яростью стучит другому в потолок, то второй  в пол соседу.

И завертелось. Какая-то дама, в длинном черном платье, с пахитоской, проводит по кругу под уздцы лошадь, впряженную в телегу (на ней и мебель возят, и живых персонажей, и корыта-гробы с разнообразными телами в них). С неба сыплются мятые куски бумаги. Разбитные парни в рванине периодически пытаются на веревке поднять на верхний этаж (к Ивану Ивановичу?) пианино  от молодецкого окрика Ивана Никифоровича оно рухнет вниз и развалится. А задолго до того выйдут все участники и грянут хором из «Мертвых душ». Композитор Александр Маноцков изготовил буквально гимн Советского Союза, только со словами «Русь, куда ж несешься ты?».

Дальнейшее, надо думать, служит ответом на этот сакраментальный вопрос.

Вслед за гимном по радио объявляют «литературные чтения», и актер Михаил Долгинин, пародируя этот замшелый жанр, оглашает фрагменты «Повести о том, как поссорился&». Например: «Я бы изобразил, как в одном из этих низеньких глиняных домиков разметавшейся на одинокой постели чернобровой горожанке с дрожащими молодыми грудями снится гусарский ус и шпоры, а свет луны смеется на ее щеках»  подпуская в голос столько елейной фальши, что в этом характерном для Гоголя подозрительном, нехорошем месте начинает мерещиться Сорокин с его жировоском и студнем из человечьих ножек.

Что и последовало. Медленно опускается двускатная крыша, из трубы с залихватской легкостью упруго взлетает на воздух хрупкая женщина с ружьем и веером. Светлана Смирнова играет всех особ слабого пола, прежде была бабой, вынесшей проветривать то самое ружье, что прельстило Ивана Ивановича, теперь скинула тулуп и парит в ночной рубашке, но при ружье. Из трубы же на крышу выбирается заправский карлик (Алексей Ингелевич) и разыгрывает с Иваном Ивановичем первую сцену «Тараса Бульбы», когда Тарас бьется с сыном на кулаки. Жуткие повара-официанты с вставным золотым оскалом хватают коротышку, волокут на разделочный стол, хряпают топором, возвращают на блюде, обряженного в расшитый жемчугами кафтан. «Отец» отрывает у него руку и с наслаждением ее поедает (из бутафорской руки ловко извлекает настоящую куриную ногу, так что жует взаправду  на актерском жаргоне называется «подворовать»).

Эта сцена  из лучших в спектакле. Его создатели исхитрились перевести на язык другого искусства умонепостигаемую прозу Гоголя, им удалось создать атмосферу дурного сна, в котором сквозь добротную живописность проступает бесовщина.

Получился очень гоголевский мир, где, к примеру, пьяницы-судейские и увечный городничий, наполовину состоящий из протезов, оборачиваются крепкими страшноватыми мужчинами в черных костюмах, пришедшими помянуть обоих Иванов. Их тост «За христианскую веру!» звучит издевательски  какое уж христианство, когда никто никого не может простить не только здесь, но и за гробом. Тут же баба поет плач-молитву на слова финала «Страшной мести», логично подверстав вековую вражду из этой притчи к бытовой ссоре.

Отличная, кстати, стилизаторская работа Маноцкова, который напитал действие траурно ревущей медью, «духовными» хорами, протяжной виолончельно-альтовой печалью и нервными пиццикато этого струнного дуэта. Как не раз бывало на театре, от Бога представительствует музыка, а на земле (реальной, черной, она обнаруживается под досками настила) творится ад кромешный, регулярно оглашаемый визгом бензопилы. Иваны, разумеется, не имена героев повести, а определение народа, как фрицами у нас звали немцев. Прибавим к текстам Гоголя, использованным автором «переложения для театра» Денисом Ширко, «Сорочинскую ярмарку»: «И тяжело и грустно становится сердцу, и нечем помочь ему».