Адрес статьи: http://www.vedomosti.ru/newspaper/article.shtml?2006/11/16/115843
Ведомости / Четверг 16 ноября 2006
Дмитрий Циликин

Драма на болоте

Михаил Шемякин сварил в Мариинском театре комплексный обед

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ  Художник Шемякин не впервые выступает автором балетных спектаклей Мариинского театра. Его новая работа  три одноактных балета «Метафизика», «Кроткая», «Весна священная», поставленных хореографом Донвеной Пандурски. По случаю премьеры оркестром дирижировал Валерий Гергиев. Балет стал необязательным приложением к музыке.Предыдущие спектакли Шемякина в Мариинке  «Щелкунчик» и его приквел «Принцесса Пирлипат», раздувшийся затем до «Волшебного ореха»,  были тотально и принципиально уродливы. Смотреть их было даже весело  своего рода визуальный мазохизм мог доставить удовольствие. Новые постановки былой фантазии лишены.

На первое давали «Метафизику». Авторами либретто значатся сам Шемякин и хореограф Пандурски, которая ставила движения и в «Волшебном орехе». Однако ее функция (как прежде аналогичная функция Кирилла Симонова в «Щелкунчике»)  работать обслуживающим Шемякина персоналом. Ясно, что сценарий про «человеческий индивидуум как детище космической энергии, не оставляющей его в покое и превращающей его в вечного странника на вечные времена» (это из буклета) сочинила не эта болгарско-немецкая девушка, а сам Шемякин. Реализовано это следующим образом: на фоне декоративно-абстрактного панно и писаных кулис во вкусе 1960-х пара солистов в окружении «цветных капель» и «цветных линий» (кордебалет в разрисованных означенными элементами нарядах) проделывают разные комбинации движений классического танца, составленных в произвольном порядке и перемежаемых замысловатыми поддержками на манер раннего Григоровича. Причем если раньше Шемякин упаковывал артистов в поролоновые толщинки, лепил на них животы, маски, парики, чудовищных размеров цилиндры и капоры, так что они не столько танцевали, сколько анимировали костюмы, то теперь, в отсутствие этой красотищи, стала особенно очевидна скудость и вторичность хореографического языка.

Впрочем, остальные языки скудны так же. Второе блюдо  «Кроткая» по Достоевскому. «Внезапно Кроткая вздрагивает, как в кошмарном сне&», «Будто в повторении кошмарного сна ее вновь увлекают&», на следующей странице еще кто-то «просыпается от кошмарного сна». Короче, сплошной кошмарный сон. Выглядит он так: сцена во всю высь и ширь декорирована писаным дрекольем, в центре  гигантское треснувшее деревянное колесо. На сей раз г-жа Пандурски явно вдохновлялась не Григоровичем, а Борисом Эйфманом: поддержки уже просто костоломные, руки простираются, ноги раздираются шпагатами. Мужчина (муж, рассказчик у Достоевского) и некий Офицер претендуют на Кроткую: балерина в арабеске ставит корпус и ногу горизонтально, один держит ее за руки, другой за стопу, и крутят, как циркуль. В конце Ангелы смерти, подняв героиню повыше, уносят ее (само собой, белое платьице в луче света) в разверзшееся колесо. В общем, Эйфман во всей чистоте стиля.

Наконец, в качестве компота  «Весна священная», «сцены из жизни насекомых». Это «Лебединое озеро», только не орнитологическое, а инсектное. Сцена сверху донизу заросла буйной флорой  буквально как в рекламе прокладок с экстрактом ромашки, в осоке сидят двухметровые лягушки и болтаются оптимистические гусеницы. Зигфрид и Одетта здесь  Эльф и Сильфида, Ротбарт  Паук, друзья принца, его невесты и лебеди  жуки, муравьи, стрекозы и прочая энтомологическая живность. Отличие от «Лебединого» разве в том, что от лап Паука погибает Эльф, а злодея в ответ, утерев слезки, уконтрапупила Сильфида  «Муха-цокотуха» в феминистском варианте.

Все это предприятие можно бы счесть курьезным недоразумением, кабы не музыка. Шемякин и Пандурски относятся к ней как к книжке-раскраске. Им от музыки нужен лишь ритм, темп и общее настроение: если восьмые-шестнадцатые  крутим шене, если громко и быстро  выпускаем побольше народу. Тогда как работа оркестра Валерия Гергиева была в этот вечер исключительно хороша.

«Метафизика» идет под Вторую симфонию Прокофьева  в трактовке Гергиева прокофьевские остроумнейшее ехидство или грозная поступь страшного и притягательного неведомого обретали почти физически переживаемую пластичность  всякие жете по кругу и пируэты отслаивались от музыки, как шелуха. Такого Прокофьева если и можно танцевать  то каким-то другим способом, не по учебнику Вагановой.

Вторая симфония Рахманинова, взятая для «Кроткой», конечно, более дансантна. Отрытая эмоциональность этой музыки в оркестре переживалась проникновенно, но сухо, по-мужски, на сцене же эмоции экстатически изображались  отсюда и пошлость.

Что до «Весны священной»  это одно из капитальнейших созданий Гергиева. Однажды по телевизору показывали, как некий экстрасенс усилием воли заставляет труп сначала шевелиться, потом сесть, потом тот встает и чуть ли не идет. Нечто похожее Гергиев проделывает с этой великой и ужасной партитурой. Которая в результате каменной пятой наступила на сопутствующий балет, его не заметив,  только хрустнули хитиновые крылья&

Занята в этих опусах в основном совсем зеленая (и очень старательная) молодежь. Из нее выделялись Александр Сергеев (герой в «Кроткой»), крепкий телом и, главное, головой, благодаря чему даже поставленные ему страсти-мордасти приобретали осанку благородства; и Михаил Лобухин (Паук), отличный танцовщик (один из лучших в программе балетов Форсайта). Вообще все, кто прошел плавильный тигель Форсайта, и остальное танцуют иначе. Так что ребятам, начавшим с Донвены Пандурски, в театре, где в репертуаре в изобилии аутентичные Петипа, Баланчин да еще и Форсайт, есть куда расти.