Тексты | Авторы | Издания | Спектакли | Ассоциация |

Адрес статьи: http://www.vedomosti.ru/newspaper/article.shtml?2001/06/08/29681

Ведомости / Пятница 08 июня 2001

Вадим Журавлев

В Большом театре прошла мировая премьера первой редакции «Игрока» Сергея Прокофьева. Сочиненная для дореволюционного Мариинского театра, она до сих пор пылилась в архивах, хотя вторая редакция оперы стала в последние годы усилиями Валерия Гергиева чуть ли не мировым шлягером. Постановка первого варианта в Большом  главное детище Геннадия Рождественского, который наконец показал, на что способен он сам и подведомственный ему театр.

Проект постановки первой версии «Игрока» возник еще до того, как Рождественский возглавил Большой. Для мировой премьеры был выбран тогда Музыкальный театр им. К. С. Станиславского и В. И. Немировича-Данченко. После назначения Рождественского в Большой вместе с ним над спектаклем работали те, кто должен был ставить его в Театре Станиславского,  режиссер Александр Титель, сценограф Давид Боровский, самая звездная из нынешних московских певиц Ольга Гурякова. Вместе с Гуряковой мировую премьеру пели и другие солисты Музыкального театра, поэтому и без того многочисленной труппе Большого пришлось подвинуться во второй состав.

Вдохновитель аутентичного проекта Геннадий Рождественский в нынешнем, юбилейном для себя сезоне (4 мая ему исполнилось 70) мало появлялся в Большом и много сил тратил на отчаянную борьбу со столичной прессой. Постановка «Игрока»  реванш за отмененный юбилейный вечер и все уколы, которые дирижер получал от журналистов. Оркестр звучал прекрасно, удивляя невиданным пониманием столь сложной для оперно-балетного коллектива музыки Прокофьева. Правда, как отмечал и сам композитор, в первой редакции много «рамплиссажа, прикрывавшегося страшными аккордами», который утомляет, ничего не прибавляя, и только запутывает вокальные партии. Первая редакция  это взгляд на Достоевского молодого максималиста, которого вся музыкальная Россия обвиняла в увлечении варварским модерном. В ней отсутствует главное достоинство укрепившейся в мировых театрах второй редакции  нарастание драматизма, кульминацией которого становится сцена в игорном доме, где Алексей выигрывает двести тысяч. С другой стороны, мастерство Рождественского придает смысл более однородной и дерзкой первоначальной версии, исполнение которой воспринимается как восстановление музыкальной справедливости. Стоит отметить, что дирижер проделал невероятную работу  большинство вокалистов, даже те, кого обычно и слушать не хочется, поют со вкусом к прокофьевской музыке. Если «Игрок»  на все сто опера для Рождественского, то привычный к взбадриванию оперных шлягеров Александр Титель чувствует себя в этом материале явно неуютно. Тем более что над первой редакцией витает дух Мейерхольда, который и должен был ставить спектакль в Мариинке. В статичных мизансценах чувствуется, что режиссер сдерживает свое желание перевернуть все вверх дном и заставить публику смеяться. Но там, где гротесковые персонажи Достоевского вроде разбушевавшейся Бабуленьки дают Тителю такую возможность, он не использует и сотой доли ее. Отсутствие режиссерской концепции сказывается и в том, что большинство артистов пытаются изображать аристократию, но выходит это плохо. (Марина Шутова в роли Бланш, например, больше напоминает дешевую куртизанку.) Режиссер заставляет маркиза лапать Полину, а в последней картине недвусмысленно намекает на постельную сцену с Алексеем, но эта дешевая мелодрама плохо вяжется и с оригиналом Достоевского, и с музыкой Прокофьева. Поэтому только Ольга Гурякова (Полина), уже имевшая опыт исполнения этой партии на сцене Metropolitan Opera в Нью-Йорке под руководством Гергиева, может похвастаться отличной актерской игрой на бледном режиссерском фоне. Постановка «Игрока»  достойное окончание первого сезона правления Рождественского. Другой вопрос, что для динамичного развития театра таких постановок нужно иметь три-четыре за сезон, а в ясных планах дирижера на следующий год одиноко реет «Чародейка» Чайковского.