Адрес статьи: http://www.vedomosti.ru/newspaper/article.shtml?2003/08/26/65617
Ведомости / Вторник 26 августа 2003
Анна Галайда

Крепостной принц

Гамбургский балет, гастроли которого недавно прошли в Петербурге,  один из самых прославленных танцбрэндов Европы, в первую очередь благодаря своему арт-директору Джону Ноймайеру. Хотя его спектакли  это соединение художественной воли постановщика и индивидуальности его танцовщиков.

На хореографии, которую он создает для Ивана Урбана, неизменно лежит след его восхищения этим артистом. Из своих 28 лет Иван девять работает в Гамбургском балете. Он  первый, а порой и единственный исполнитель главных партий в «Одиссее», «Гамлете», «Мессии», Bernstein dances. Ему же Ноймайер доверил знаковые роли Дягилева в «Нижинском» и Треплева в «Чайке». Во время визита в Россию Урбан ответил на вопросы «Ведомостей».

Расскажите, как уроженец Гомеля познакомился с Джоном Ноймайером?

Я учился в Минске в хореографическом училище. Меня выбрали одного из школы на конкурс Prix de Lausanne. Ноймайер был председателем жюри. После моего выступления он подошел и предложил учиться в его школе. Пока переводчица перевела, чего он хочет, Джон уже исчез.

Вы выросли в советской балетной провинции. Вам что-нибудь говорило его имя?

Я вообще тогда не представлял, что балетный мир настолько разнообразен. Моя школа была  классика, классика, классика. Другого я не знал.

И что вы почувствовали, когда поняли, что предстоит заниматься совсем не тем, к чему себя готовили?

Я хотел профессионально развиваться. В Гамбурге для этого открылись широкие двери. Класс у нас вел замечательный педагог Анатолий Геннадьевич Нисневич. Он сам танцевал в Мариинском театре, был солистом. Благодаря ему ко мне пришли какие-то новые силы, новая техника.

Вы уехали в 1992 г. , когда советские балетные люди уже свободно передвигались по миру. Тем не менее вы чуть ли не в статусе диссидента оказались участником какой-то таинственной полукриминальной истории.

Сейчас я могу над этим посмеяться, но тогда мне было не до смеха. Я из бедной семьи, у меня никогда не было никаких благ. Поэтому предложение Ноймайера, можно сказать, меня купило. Я, недолго думая, рассказал о нем людям, которые меня сопровождали: моему директору Людмиле Федоровне Коробкиной и Валентину Николаевичу Елизарьеву, тогда главному балетмейстеру Минского театра. Но, как оказалось, у них были со мной связаны собственные планы  понимаю, я подавал какие-то надежды. Они сразу же сказали: «Молодой человек, собирайте свои манатки, мы едем в Минск, у нас в шесть утра самолет». Меня это ошарашило.

Но по дороге в отель я встретил Алекса Урсуляка, который был тогда директором Штутгартской школы. Он хорошо говорит по-русски, и я ему все рассказал. Урсуляк написал какое-то письмо и сказал, чтобы я отнес его туда, где заседает жюри. Когда я пришел в этот дворец, Джон меня сначала даже не узнал. Но, как только он прочитал письмо, всё закрутилось, и с половины двенадцатого ночи до четырех часов утра все жюри пыталось спасти мальчика из Минска. Они хотели сразу посадить меня в машину и увезти в Гамбург. Мне было 15 лет, и, чтобы их не обвинили в похищении ребенка, позвонили мне домой. Мама была на работе, а бабушка сказала: «Езжай». Но тут оказалось, что директриса уже изъяла из моих вещей паспорт.

Вы не боялись возвращаться с ней же в Минск?

На самом деле полет до Москвы, а потом ночь в поезде до Минска были очень страшными! Паспорт вернули только на таможне. В Минске предложили подвезти до интерната. А когда я сел  это был маленький частный автобус, который нас встречал,  сказали водителю: «Давай отбирать у него паспорт!» Я испугался, отдал  только чтобы выпустили меня живым. Елизарьев мне прямым текстом тогда сказал: «Если я тебя увижу хотя бы возле театра, раздавлю». Так что в Минске меня больше ничего не держало.

В Питере и в Москве меня тоже никто не ждал. Но благодаря Швейцарии у меня появились хорошие знакомые. Человек, который помогал русским участникам Prix de Lausanne, прописал меня в Москве, устроил рабочим сцены в Большой театр и оформил стажировку в Монте-Карло. А из Монте-Карло я сделал визу в Германию.

У выпускников школы Гамбургского балета есть гарантия, что они непременно попадут в основную труппу?

Я не был уверен, что останусь в Гамбурге. Просматривался в Дюссельдорфе, в Дрездене. Но Джон просил не подписывать никаких контрактов до тех пор, пока не скажет, нуждается в нас или нет. Я и сам чувствовал, что нравлюсь ему в танце. Мне тоже подходит стиль Ноймайера, потому что он позволяет свободу в танце. Нужно точно понимать его замысел, но движение можно переделать в собственном стиле. Это не классика, где если поставлен saut de basque, то должен быть только он и ничего другого. Например, и в «Чайке», и в «Нижинском» есть такие моменты, которые Джон не ставил, их сделал я сам.

Если в спектакле Ноймайера два состава, не исключено, что одна и та же партия у разных исполнителей различается?

Основная идея, главное чувство одно. Но каждый может выражать его по-своему. У нас идет балет «Зимний путь». И Джон никогда не смешивает два состава  он считает, что получаются два разных балета.

В балетном мире у него репутация диктатора.

Я не могу так говорить про своего директора: я его очень уважаю как хореографа, он для меня гений. Джон многому может научить и многое дать. Но конфликты иногда бывают. Мы  единая компания, которая работает на общий результат. И все выкладываются на 100 процентов, отдаются работе честно. Но это не значит, что можно регулярно задерживать нас на репетициях, в последнюю минуту менять расписание  будто мы не вольны распоряжаться своим свободным временем. Меня такое отношение выводит из себя.

И как мирится с этим труппа?

Ноймайера все уважают. А молодые очень боятся. Но, мне кажется, бояться никого не надо  он просто директор, и все. Гамбургский балет  это не его частная труппа, она принадлежит государству. Просто Джон так долго руководит, что все вокруг  будто его собственность.

Ноймайер закрыт для общения?

Он очень хорошо чувствует людей. Если ты боишься, он тоже закрывается. Если ты к нему подходишь обозленным, Джон тоже начинает вести себя агрессивно. Я не могу зайти к нему в офис и побрататься  я так воспитан. Но если мы встречаемся в коридоре, он может очень любезно улыбнуться. А может пройти и не заметить  весь в своих мыслях.

Гамбургский балет  это только работа или образ жизни?

Внутри у нас дружеские отношения  не то что в парижской Opera, где одна группа ненавидит другую. Любой principal (в западных балетных компаниях  категория звезд труппы.  А. Г. ) нормально общается с любым школьником.

В зале, если ты делаешь роль, выкладываешься целиком  и физически, и морально. Джон из тебя выжимает всё. Поэтому у меня после спектакля огромная потребность «проговорить» его еще раз. А у нас для репетиторов важно только одно  чтобы шеф был доволен. Тогда за кулисами поцеловал, ушел и забыл. Мне этого мало  я остаюсь опустошенным, нет окончательной сатисфакции.

Ноймайер требует, чтобы его танцовщики принадлежали только балету. Это усложняет вашу жизнь?

Сам он человек с разнообразными интересами и себя не обижает  много ездит, много видит. Но нас на личные гастроли не отпускает, старается свести к минимуму общение с прессой. Поэтому нас мало кто знает. Джон очень умный директор. Он говорит, что не любит работать со звездами, чтобы не травмировать свой балет. Знают только Джона Ноймайера и Гамбургский балет.

Что тогда удерживает вас в Гамбурге?

Я не перебежчик. Не хочется терять наработанного, хочется развиваться дальше. Ноймайер дает эту возможность: он ставит сам, приглашает других хореографов. А я люблю работать.

Может быть, если бы я был один, все же куда-нибудь ушел. Но здесь очень хорошо Анютке (Анна Поликарпова  бывшая солистка Мариинского театра, для которой Ноймайер создал главные женские роли в «Гамлете», «Нижинском», «Чайке», «Одиссее» и других балетах.  А. Г. ). Ради нее я буду в этой компании.

Не тяжело быть только песчинкой в огромном мире Джона Ноймайера?

Я двигаюсь своим путем. Он, конечно, может меня выгнать, но, пока я профессионально чего-то стою, Джон этого не сделает. Если мне нужно что-то сказать ему, говорю. Хотя чаще всего он слушает, соглашается и всё делает по-своему. Но когда я сказал, что хочу выезжать один, без компании, он сразу послал меня на гала во Францию. Спасибо, жду чего-то еще.

Гамбургский балет  настоящее вавилонское столпотворение русских, поляков, чехов, американцев, французов, японцев, итальянцев, аргентинцев. На каком языке общаетесь?

На английском.

И какой для вас родной?

Раньше, когда я был женат на француженке, русский забывался, мне сложно было артикулировать по-русски, больше пользовался английским или французским. Я общаюсь и на немецком, хотя делаю много ошибок. Но не придаю этому значения, шпарю спокойно. А дома мы разговариваем, естественно, на русском.

А гражданином какой страны являетесь?

Белоруссии. Хотя в ближайшее время собираюсь поменять паспорт на немецкий. Когда я после девяти лет отсутствия приехал поменять старый паспорт и увидел все тех же советских людей, это был ужас. Намучился я страшно.